Бим уже сильно подпивший. Его понесло. Речь льётся без перерыва. Знаков препинания не различить:
«Ты вот помрешь, блинЪ, и всё прахом пойдёт всё, а мне типа надо, и вот, блинЪ (чик, ещё одну раздавил), я последний день перед выездом …вот когда мы из города, из Угадайгорода выезжали …на квартиру я заехал – купили дочери мы квартиру. Марик… нас встретил …он ещё не умер… встретились …ды-ды, ды-ды. Чё? Мы говорим ну завтра с утра мы езжаем, а я так ему достаю полтишок, чё он хотел, …ну считай как, ну как последняя воля…»
У Бима при этих словах слегка покуксилась рожа и наполовину выползла слеза. Он отвернулся в сторону и вытер лицо кепкой. Он мужчина, ему не к лицу рыдать на виду.
– …Как, а я ему полтишок это подогнал. А Стас звонил, говорит так, Бим, помнишь, мол, говорит, ты последний кто его снимал… а я люблю снимать… – Не забывает похвалить себя Бим, даже окунувшись в трагическое. – Он говорит, мы сейчас всё собираем…
– Информацию? Про Марика?
– Да! Все, да, всё собираем про Марика. Собираем, собираем. Ищем… мы же не знали, а тут бах! Информацию. Да-да, не только он, мы все. Да нет, наhер он один… он кому там нужен. Одному. Всем. Он же в венерке… работает… Ну в нашей, в мужской венерке, понял-нет?
Кирьян Егорыч давно уже понял, знает и понимает… кроме одного: как же там не интересно работать в этой венерке. Фуи разные щупать… шёл бы уж тогда гинекологом, хоть бы смысл был… И бабам приятно. Баба бабе разве добра пожелает? А мужик-то, дело совсем другое. Он может с добротой, и промолчит, если дело погано, и слова найдёт, да и баба сама… А что баба сама? А то, что и ей, как не верти, а приятно. Хоть и пришла не по добру… А он чё? Столько пёзд! Сколь вот пёзд в сутки? Так-то! Вот и выходит, что тоже надоест, да как-то всё равно приятней… Наверное. Ни за какие коврижки не пошёл бы Кирьян Егорыч ни в венерологичку, ни в гинекологию, и пошли они все в жопу! Тьфу-тьфу: Кирьяна Егорыча, хоть и не свят он, но как-то Бог до сих миловал… а дальше он и не собирается… – Это-о-о, слышь!
Не слышит Бим.
«Гос-с-споди! – Бим молится. – Информацию. Да! Ну! Типа. И вспомнили мы. А они сидят сейчас все там в Молвушке. Качаются, качаются, Молва их качает, ты знаешь как там. Ну, все мужики кто. Ну, время-то …уже шесть. У нас тут день, а там вечер. Одновременно сидим и думаем. Они сидят, и это… анализируют, ну что я щас говорю… Бим. …У тебя последние кадры есть. Говорят. Не последние, а крайние там такие… Ты, говорят, это, …сбрось на телефон. …Я это говорю: я никогда ничего не выбрасываю. …Ну, а сейчас я никак не сброшу. Они у меня там, на диске… на родине. а на телефоне нету. Зачем на телефоне, если в компьютере есть. Понятно, говорю. На сорок дней не успеем. …Он говорит: не в этом дело… Ну, понятно…»
– А на сорок-то успеем, – сообразил Киря. Им кататься-то осталось… Ему жалко Марика, хотя они едва знакомы. Марик – врач, и добрый причём. Взял да и помер ни с чего. А молодой. Жалко Марика.
– А?
– На сорок успеем.
«Вот она незримая связь с родиной, блЪ…!»
Тут слова «родина» «блЪ» и «симка» проассоциировалась у Бима с грубо реальной, обижаемой его действительностью. И он заорал, перебивая все сторонние голоса, сливающиеся в единый хофбройский гул. В речи Бима как редкие просветы осознанного мелькают известные немецкие слова: о немецком боге (о, майн готт!), о немецкой родине (майн хаймат ист зер гут11), школа (их гэе ин ди шуле12), пиво (бир, брой, дринк), свиньи (ду ист швайн13) и фраумадамы (девки):
– А эти птицы, орлы наши!!! …Опять симки потеряли там. …Как он достал! – имелся в виду молодой Малёха Ксаныч, который прославился своим немногословием на людях и водопадными излияниями в адрес отца, когда они оставались вдвоём.
– Вот у него три слова есть, – стал считать Бим, загибая шершавые пальцы:
– Симка! …Интернет! …Папа! …При мне ни разу не сказал – деньги давай… А папа это значит деньги. Понятно. Всё, три слова! – громко возмущается Бим.
И чуть спустя вспомнил ещё один грех. Этот грех не самый опасный по жизни, но неприятен для всех странников, так как влияет на маршрут и время путешествия, а также доводит старика Бима до крайней степени исступления: «А, вот! Макдон!!! Четыре! БлинЪ, достали!»
Бим развёл руки в стороны и вверх, всплеснул сверху вниз. Попытался мимикой лица и натягиванием кепки на самый нос выразить эти четыре крайних слова, не вписывающиеся в его понятия о взаимной лояльности и уважении.
Киря тоже замечал эти три главных Малёхиных кита, но держал язык за зубами. На этот раз, неосознанно и подогретый бимовским возбуждением, смешанным с крайней злостью, подленько подлил масла в общий огонь:
– Макдональдсы и эти, как их ещё, бимбоксы. Как их звать.
– Какие боксы?
– Динамики. Бумбоксы. Всё ищут-то которые они.
– Да, динамик-то… Вот папа пусть пойдет и поищет, – хищно комментировал Бим.
– А их же нести ещё надо. Они ж не маленькие. Малёха он специализируется на басах, а басовые они …блинЪ …большие. А не влезут как в машину?
– А это не мои проблемы!
– А Пень?
– А всё равно не мои. А Пень не трожь! Он мой друг. Я его до самого Парижа… Ух я его… Порадую старичка. Ему знаешь скоко?
– Сто пятьдесят.
– Вот-вот! Сто семьдесят три. Он может Наполеона видел!
– Наполеона точно не видел. Он после победы родился. Причём в Сибири. А Торт твой, Ъ, только до Москвы дошёл.
– Какой ещё торт? После какой победы? Отечественной?
– Отечественной над Наполеоном.
Бим задумался.
– Зато мой Пендрик14…
– Кто-кто?
– Пенёк. Он в детстве был Пенёк, а щас-то Пендрик, он же в Европе.
– А-а-а. (Рехнулся Бим! А Бим не рехнулся, он романтизирует).
– …Пендрик Париж увидит. А он хочет, хочет. Отец-то его Пендрих15 точно с Наполеоном воевал.
– Порфирий, да ты тронулся! Как дерево может с Наполеоном воевать?
– А мне без разницы как, мог да и всё! Он Пендрих, русский герцог или король, а не просто дерево. Ты семью их не обижай!
– А Фендрика знаешь?
– Прапора, чоль?
И Киря удивился. Бим второй человек в его жизни (сам Киря первый), кто знает Фендрика-прапора.
♥♥♥
– Станут нашими проблемы, как не влезут. А-а-а, колонки! Вот, колонки! – вспомнил нужное слово Киря.
– Колонки! ДА-а-а!
Следует большая пауза, связанная с осознанием будущего всеобщего вреда от колонок, поглощением пива и очередным путешествием Бима с фотоаппаратом по Хофброю.
– Пять! – ни с того, ни с сего выкрикнул Киря.
– Что пять?
– Грехов пять! Ну, у Малёхи с папой.
– Должно быть семь! – рявкнул Бим в ответ, – в Библии семь грехов!
– Ну-у-у, это πизджее. Время покажет сколько.
– Время у них есть, – подумав, рассудил Порфирий Сергеевич.
И на том успокоился.
До ветру
Теги иллюстрации:
Бим босиком в московском офисе, паровоз-череподробилка, голые девки в вагоне, трубка с травой, Бим спит – яички наружу
Порфирий Сергеевич Бим-Нетотов сидит в машине и не выходит даже для покурения.
Он думает думу.
Пошли вторые сутки кряду, как он озадачен.
Причина: появление его взору фантом-экспресса фантастического вида, забитого голыми и колышущимися как эфирные облачка пассажирками.
Повторяем, ларчик открывался просто: в трубку Кирьяна Егоровича, целенаправленно для Порфирия, дабы отдалить его от бутылки, сбить с ног и уже спокойного уложить в постель, была подсыпана слоновая доза дур-муравы.
Порфирий со следующего утра, отсчитывая от момента занятного искурения, самостоятельно мыслить уже не мог.
Он то глупо похихикивал, то до буквоедства точно следовал приказам сверху.
От безысходности он будто стал сверхпонятливой обезьянкой, но с некоторым отставанием по фазе.
Он нога в ногу повторял общественные акции, и с отрешённым видом копировал телодвижения товарищей.
Он будто старался не попадаться на глаза – насколько это возможно, чтобы не очутиться в списках на элиминирование.
Он как больной хамелеон слился с задним сиденьем, отличаясь мёртвенным цветом кожи и запахом денатуратов.
Реальную пользу и автономию самодвижения Бим проявил при вынужденной остановке в Москве.
Крюк в столицу пришлось сделать для того, чтобы отштемпелевать недостающими печатями проездные бумаги.
♥♥♥
Казань. Мотель. Москва. Кремль. Башня. ГУМ. Пробки. Езда по замкнутому столичному кругу. Ворчание Малёхи по поводу хреновой Кирьяновой навигации. Соответствующий обмен любезностями.
Доехали-таки.
Бим, обиженный долгим воздержанием, принялся искать рулончик. Не найдя, пулей выскочил из машины.
И ринулся куда-то бежать без единого комментария в отношении отсутствия машинных удобств.
Конец ознакомительного фрагмента.
